И.Шувалову] плодов сего училища. Я не знаю, каким образом попал я и брат мой в сие число избранных учеников. Директор с своею супругою и человек ..
e earth, and it is about 93 millions of miles away, while the mass of the moon is about 1-80th of that of the earth, but it averages only 240,000 miles away, varying between 220,00..
- И там живет Бог со своими святыми? - Дочь должника. Голь перекатная. Так что там насчет моей вдовы? - поинтересовался Уилл у Энн...
Нынче вошла в моду средневековая беллетристика; времена научного энтузиазма и далекоидущих всемирных заговоров, зловония подмышечных впадин и немытых волос, мистицизма непозноваемого мира и бытового изуверства, научной безкомпромисности и пытливого ума. «Парфюмер» Зюскинда, отправляет на небеса прекрасных девушек и из тел запах идеального любовника; "Каталог Латура" Фробениуса составляется бескомпромисным анатоном-любителем для определения центра боли; книги Умберто Эко - вселенсские заговоры, массонские ложи, научные открытия и вавилонские библитеки, а вот еще один, пришел нам пощекотать…
Аргентинский писатель Федерико Андахази прогремел на весь мир романом "Анатом" , в которой европейский врач-анатом XVI века под гнетом несчастной любви добирается до табуистической женской Ойкумены - клитера, открывая для себя, что этот маленький кусочек плоти управляет сексуальным удовольствием женщины. Почему бы такому роману и не прогреметь ;). Не заставили себя ждать еще два романа Андахази:- "Милосердные" - как именно супруги Шелли с Байроном придумали Франкенштейна и "Фламандский секрет".
"Он решил для себя, что живопись - это просто ремесло и что его занятия не сильно отличаются от работы плотника или каменщика". Мастера, считавшие так, создавали непревзойденные картины, которыми до сих пор восторгаются благодарные потомки.А еще это роман о противостоянии, противоборстве двух живописцев: Франческо Монтерга из Флоренции и Дирка ван Мандера из Брюгге. В романе Андахази присутствует линия "промышленного шпионажа" - ученик художника под предлогом переезда меняет учителя. Однако постепенно состязание превращается в истязание. Закрутка романа вертится вокруг идеи, закономерно проистекающей из алхимических воззрений своего времени: чтобы добиться идеальной передачи цвета на картине, писать изображение надо с помощью пигментов, которыми окрашен настоящий объект. Травку рисовать с помощью выжимки из травки, горы - измельченной скальной породой, а человека... Вот тут-то и начинаются самые настоящие сатанинские ужасы.
Настоящие художники пользуются древней рукописью с зашифрованным секретом получения наилучшего пигмента для создания полотен. Изображения, сделанные этой краской, будут как живые.Однако и за этот секрет приходится платить дорогой ценой: художник, добывший чудесную краску согласно древнему рецепту, сразу слепнет...
Зато потомки скажут: "казалось, портреты их дышат тем же воздухом, что и люди, на них изображенные".
Тем временем:
... И временем, когда каким-нибудь гостем широко распахивалась харчевенная дверь, сердито и шумно взвизгивая на своих заржавевших петлях, звуки делались слышнее, и тогда человек неопытный, случайно проходящий по девственной улице, непременно бы остановился против заведения и пугливо прислушался к этим звукам, потому что неопытному пешеходу в них бы заслышалось слово "караул" — слово, отчаянно-крикливо вырвавшееся из чьего-то горла, но остановленное на половине своего взлета и снова как бы впихнутое в это горло чьим-то лютым кулачищем.
Но я не счел этого звука за такой караул, ради которого следовало бы остановиться около харчевни, потому что мне коротко известны обычаи девственной улицы. Это был просто крупный разговор, который вел закутивший мастеровой с своею благоверной, пришедшей с целью вытащить благоверного из заведения и отвести "на спокой на фатеру".
— Пош-шол вон! — кричит на жену повелительным горловым баритоном урезавший здоровую муху кутила.— Пош-шол вон! — повторяет он еще повелительнее, забывший в подпитии, что ежели хочешь прогнать откуда-нибудь свою жену, чтоб она не мешала молодецкому разверту, так нужно сказать ей вовсе не "пошел вон", а "пошла вон".
Затем начинались плаксивые тоны жены:
— Иван Прокофьич! Что же мы завтра есть станем?
— Об этом ты не горюй! Что об этом горевать — об еде-то? Эх ты, бесстыдница! О чем нашла горевать, а? Гаврик! — обращается кутила к фамильярно улыбавшемуся половому,— о чем она, дурища, горюет-то? Об еде, ха-ха-ха-ха! Пош-шол вон! — и затем муж, как глава над своею женой, употребляет даже некоторую силу и пытается пропихнуть ее в скрипучую дверь на тихую морозную улицу...