... И я не могу. - А я могу? Я знаю, она не тронулась с места, но я почувствовал ясно: она уходит, она далеко - она далеко. И так холодно стало, и я протянул руки, но она отстранила их. - В сто лет раз бывает у людей праздник, и ты хочешь меня лишить его. За что? - сказала она. - Но тебя могут убить. И дети наши погибнут. - Жизнь будет милостива к ним. Но даже если и погибнут они... И это говорила она, жена моя, женщина, с которой я жил десять лет! Еще вчера она не знала ничего другого, кроме детей, и полна была страха за них; еще вчера она с ужасом ловила грозные признаки грядущего,- что сталось с нею? Вчера,- но ведь я тоже забыл обо всем, что было вчера. - Ты хочешь идти со мной? - Не сердись! - Она думала, что я сержусь.- Не сердись! Сегодня, когда они там застучали и ты еще спал, я поняла, вдруг поняла, что муж, дети, все это - так, все это - пока. Я люблю тебя, очень,- она нашла мою руку и пожала ее тем же новым, незнакомым мне пожатием,- но ты слышишь, они стучат? Они стучат, и как будто падают, падают какие-то стены - и так просторно, так широко, так вольно! Сейчас ночь, а мне кажется, что сияет солнце. Мне тридцать лет, и я уже старая, а мне кажется, что мне семнадцать лет, и я люблю кого-то первою любовью - такой огромною, такой безграничной любовью! - Какая ночь! - сказал я.- Точно нет города. Правда, и я забыл, сколько мне лет. - Они стучат, и это - как музыка, как пение, о котором я мечтала всю жизнь. И я не знала, кого я люблю такой безумной любовью, от которой хочется и плакать, и смеяться, и петь. Так просторно, так широко - не отнимай у меня счастья, дай мне умереть с теми, кто работает там и так смело зовет будущее, и в гробах будит погибшее прошлое. - Времени нет. - Ты говоришь? - Времени нет. Кто ты? Я тебя не знал. Ты человек? Она засмеялась так звонко, как будто ей было семнадцать лет. - Да. Ведь и я этого не знала. И ты тоже человек? Как это странно и красиво: человек...
|