... И я не могу.
- А я могу?
Я знаю, она не тронулась с места, но я почувствовал ясно: она уходит,
она далеко - она далеко. И так холодно стало, и я протянул руки, но она
отстранила их.
- В сто лет раз бывает у людей праздник, и ты хочешь меня лишить его.
За что? - сказала она.
- Но тебя могут убить. И дети наши погибнут.
- Жизнь будет милостива к ним. Но даже если и погибнут они...
И это говорила она, жена моя, женщина, с которой я жил десять лет! Еще
вчера она не знала ничего другого, кроме детей, и полна была страха за них;
еще вчера она с ужасом ловила грозные признаки грядущего,- что сталось с
нею? Вчера,- но ведь я тоже забыл обо всем, что было вчера.
- Ты хочешь идти со мной?
- Не сердись! - Она думала, что я сержусь.- Не сердись! Сегодня, когда
они там застучали и ты еще спал, я поняла, вдруг поняла, что муж, дети, все
это - так, все это - пока. Я люблю тебя, очень,- она нашла мою руку и
пожала ее тем же новым, незнакомым мне пожатием,- но ты слышишь, они
стучат? Они стучат, и как будто падают, падают какие-то стены - и так
просторно, так широко, так вольно! Сейчас ночь, а мне кажется, что сияет
солнце. Мне тридцать лет, и я уже старая, а мне кажется, что мне семнадцать
лет, и я люблю кого-то первою любовью - такой огромною, такой безграничной
любовью!
- Какая ночь! - сказал я.- Точно нет города. Правда, и я забыл,
сколько мне лет.
- Они стучат, и это - как музыка, как пение, о котором я мечтала всю
жизнь. И я не знала, кого я люблю такой безумной любовью, от которой
хочется и плакать, и смеяться, и петь. Так просторно, так широко - не
отнимай у меня счастья, дай мне умереть с теми, кто работает там и так
смело зовет будущее, и в гробах будит погибшее прошлое.
- Времени нет.
- Ты говоришь?
- Времени нет. Кто ты? Я тебя не знал. Ты человек?
Она засмеялась так звонко, как будто ей было семнадцать лет.
- Да. Ведь и я этого не знала. И ты тоже человек? Как это странно и
красиво: человек...