В воздухе стояло невыносимое зловоние. На постели распростерлось
страшное изуродованное существо, скелет, покрытый разлагающейся зеленоватой
кожей с разбросанными по ней багровыми опухолями. Матео Колон, держась за
стену, подошел ближе. Только по зеленым, как изумруды, глазам, вылезшим
теперь из орбит и придававшим лицу выражение безумия, он узнал в этом живом
трупе Мону Софию.
Никогда прежде анатом не сталкивался с такой свирепой формой сифилиса.
Когда он откинул одеяло, его глазам предстало жуткое зрелище: крепкие, как у
молодого животного, гладкие, словно выточенные из дерева, ноги превратились
в пару жалких костей. Руки, такие миниатюрные, что, казалось, они не могли
обхватить головку возбужденного члена, теперь походили на две иссохшие
ветви; соски, своим совершенством и нежностью напоминавшие цветок, если на
земле росли цветы, напоминавшие соски Моны Софии...
Матео Колон присел на край кровати, погладил волосы больной - жидкие и
спутанные, - провел ладонью по покрытому морщинами лбу. Он плакал. Не от
жалости. И не от сострадания. Он плакал с безутешностью влюбленного. Он
любил каждую частицу этого уничтоженного болезнью тела. Очень бережно он
взял Мону Софию за щиколотки и медленно развел ноги. Увидел сухую увядшую
вульву, похожую на беззубый рот старухи, раздвинул плоть и коснулся Amor
Veneris. Коснулся с нежностью и лаской. Погладил с бесконечной любовью. У
него сжалось горло, и он снова заплакал.
- Любовь моя, - растроганно проговорил он и повторял "любовь моя...",
лаская свою сладостную "Америку".
Под кончиками пальцев анатом ощутил легчайшее трепетание, затем услышал
тихий вздох. С мокрым от слез лицом он спросил:
- Ты меня любишь? - В его голосе звучала мольба.
Мона София поглядела в окно, вдохнула весь воздух, который могли
вместить ее больные легкие - всего один глоточек воздуха, - и неподвижными
губами, голосом, который, казалось, доносился из глубины пещеры, сказала:
- Твое время истекло, - и испустила предсмертный хрип.
Вершина
I
На самом высоком месте горного хребта, отделяющего Верону от Трента, на
вершине Монте-Вельдо, ворон опускается на еще не остывший труп. Прежде чем
погрузить клюв в груду падали, ворон вдыхает любимый запах. О таком обеде он
давно мечтал. Он трогает клювом остекленевший глаз, ловко извлекает его из
глазницы, слегка отодвигает в сторону и жадно проглатывает. Потом
перебирается на грудь и погружает клюв в рану, из которой, словно кол,
торчит кинжал. Ест досыта. Прежде чем взлететь и направиться в Венецию, к
Канал-Гранде, по которому с минуты на минуту должен, как и каждое утро,
проплыть груженный трупами баркас, ворон устраивается на руке мертвеца и
клюет подушечку пальца до тех пор, пока не отделяет мякоть. В первый раз
Леонардино без страха ест с руки хозяина. Завтра он вернется за остальным.
